— Ну, иди и ты с нами, настоятельский послушник… Что с тобой делать. Полюбуйся на товарища…
Пройдя через мостик, мы поднялись круто по дорожке и подошли к погосту. На пригорке из-за листвы ровно светил огонек… Я разглядел чуть белевшие стены небольшого домика, выдвинувшегося на край обрыва, и из-за его, крыши грузно вырезались темные очертания колокольни. Вправо, внизу, скорее можно было угадать, чем увидеть речку.
— Вот он, — сказал Андрей Иванович. — Видите? Невдалеке от нас, между палисадником иобрывом, около беседки, обвитой зеленью, мелькнула фигура. Человек точно прилипал и жался к забору, заглядывая через кусты. На фоне светлого окна, в глубине садика, я увидел острую мурмолку, вытянутую шею и характерный профиль Автономова. Свет рассыпался по листьям кустов и по цветам сирени. Подойдя несколько ближе, я разглядел в окне голову старухи, в чепце и роговых очках. Голова покачивалась, как у человека, работающего от бессонницы, и спицы проворно бегали в руках. Старуха, вероятно, ждала возвращения хозяина.
Вдруг она насторожилась… Из темноты послышался нерешительный оклик:
— Олимпиада Николаевна!
Старушка наклонилась к окну, но никого не было видно. Прошла минута в молчании, и опять из темноты раздался тот же оклик:
— Олимпиада Николаевна!
Я не узнавал теперь голоса Автономова. Он звучал мягко и робко.
— Кто тут? — встрепенулась вдруг старуха. — Кто меня зовет?..
— Я это… Автономова не припомните ли?.. Когда-то были знакомы…