— Ксенофонт Ильич, — окликнул я, высовываясь в окно. Он вздрогнул и поднялся.
— Почему вы меня узнали? Я вас не могу узнать в темноте, — спросил он.
— По вашей песне.
— А! не правда ли чудесная песня! Жемчужина, — говорил он, входя в комнату. — И главное, кажется, подлинная: еще в двадцатых годах пели балахнинские солевары. А, вот это кто! Помню, помню. «Стрела», Жигули, капитан Евстигнеич и ночной разговор?
Он весело засмеялся знакомым мне смехом.
— Вы опять о чем-то спорили?
— А все об этом известном деле… Чорт знает, как легко верят теперь всякой нелепости, если она касается мужика. В прежние времена вся печать поднялась бы на защиту… А теперь!.. Мы забываем даже о простой юридической справедливости. А вот собирались написать картины.
— Да, кстати, как ваши картины?
— Теперь — напишу, непременно. Вот только с этим проклятым процессом разделаюсь… Вот вы увидите, вот увидите. Однако постойте, кажется, пароход…
Действительно, по темной реке надвигалась на пристань кучка огней, и гулкий свист огласил воздух.