Когда я подымался сюда в четвертый этаж, передо мной взошла на лестницу очень красивая дама и позвонила у той же двери. Я догадался, что это жена Николая Константиновича, что им, вероятно, время завтракать, что для него эта минута не может иметь и тысячной доли того значения, какое имеет для меня, — и очень сконфузился.
Между тем Михайловский просто и вежливо, взяв у меня рукопись и посмотрев заглавие, сказал:
— Беллетристика? Собственно говоря, это надо было отдать в редакцию. Беллетристику читают Щедрин и Плещеев.
Я сконфузился еще больше.
— В таком случае…
— Нет, нет. Я прочту, — торопливо прибавил он, — только не дам окончательного ответа. То есть дам ответ, если рукопись окажется явно негодной. Если же я признаю ее возможной, тогда передам в редакцию.
Я откланялся, Михайловский вежливо проводил меня до своей маленькой, тесной передней и, слегка облокотись плечом о косяк двери, ждал, пока я, путаясь в рукавах, надевал пальто.
— Простите, пожалуйста, — сказал я, одевшись, — что я доставил вам излишнее затруднение.
— Нет, что ж, — сказал он все так же вежливо. — Это моя обязанность…
Я вышел.