Я не сразу мог сообразить, в чем дело. Светает: снаружи первые, еще рассеянные лучи просверлили уже в нашем плетне круглые горящие отверстия. Свет расплывается в сыром воздухе, воробьи чирикают под застрехами; в углах темно и прохладно, Андрей Иванович, босой, со всклокоченными волосами, стоит у сеней, перед входом в заднюю избу, и, по-видимому, обличает ночных гуляк. Хозяин, тоже босой, унимает его:
— Ты вот что! Ты у меня в доме сам себя веди посмирнее.
— А ты что из своего дома сделал, а?
— Не твое дело. Тебя пустили, ты ночуй благородно, а беспокойства делать не моги.
— Что там опять? — просыпаются богомольцы.
— Сапожник из городу буянит.
— Сапожни-ик?
— Да, в Ивановом доме живет который. Такой озорник, беда! Ночью этто к девкам так шаром и катится, так и катится…
— К нам на дороге до такой степени приставал, — подымает румяное лицо из тарантаса мещаночка. Теперь она в тарантасе одна и имеет вид самого невинного простодушия.
— Бока намять! — категорически заключает хриплый и сонный бас.