— Поэтому, вижу я, ваше дело ай-ай плохо…
— А я так полагаю, — ответил Иван Савин, — не может быть, чтобы нам провалиться, потому ты рассуди сам, милый человек: первое дело игрищу с этих самых пор унистожили, отслужили на том месте молебен с иконой и поставили часовенку…
— Да что игрища!.. Будто в одной игрище дело, — перебил возражатель, — насмердело ваше место перед господом, аки Содома!
Иван Савин снял совсем котелок с огня, попробовал кашу и сказал другому «бекетчику»:
— Готово, дядя Силантий, пущай вот поостынет маленько. — Затем, обратясь к собеседнику, ответил: — Это, брат, ты сверх ума говоришь. Это неизвестно. Конечно, грешны и мы, а все за монахов, авось господь с нас не взыщет. Они особо, мы особо… потому мы разве монахам молимся? Мы владычице молимся, вот кому… Тоже ведь и об вас было знамение…
— Мало ли! — угрюмо сказал старообрядец и затем поднялся. — Пора и запрягать нам.
Оба они с товарищем пошли к лошадям.
Белесый мужичок, сидевший в телеге и слушавший очень внимательно весь разговор, подошел к огню и, почесывая руками брюхо, сказал, лукаво подмигивая в сторону ушедших:
— Не любят… Как про них заговорили, им и запрягать надо…
И затем, постояв несколько секунд, он опять улыбнулся и сказал: