— Нет, Петр Петрович, — сказал Павел Семенович серьезно. — Вы это напрасно так… Тут, конечно, вопрос, так сказать…
— У вас, я знаю, все вопросы, в самых простых вещах… — сказал Петр Петрович. — Не стесняйтесь, пожалуйста. У вас есть достаточно слушателей.
— Да, пожалуйста, — подтвердил господин в золотых очках.
— Извольте… Я охотно, тем более, что все это мне, все равно, не дает покоя… Я остановился на…?
— Вы остановились, — насмешливо помог ему Петр Петрович, — на Алкивиаде… История, так сказать, древняя. Теперь последуют средние века…
Павел Семенович не обратил внимания на соль этой остроты и обратился к новому собеседнику:
— Да, так видите ли. Дело находится в таком положении: Гаврило женился, живет себе… В столе у г-на Будникова лежит билет с двумя чертами… ходят об этом нехорошие слухи и, как всегда, в преувеличенном виде. И не знает об них один только Гаврило, — работает себе попрежнему, лезет, так сказать, из кожи, старается… Мускульная эта симфония в полном ходу, глаза так и лучатся общим довольством и благорасположением…
И вдруг, однажды, натыкается на него в этакую минуту Рогов. Шел по панели мимо двора, остановился, подумал о чем-то и подозвал Гаврилу.
Ну, тот русский человек, добродушный… Не так давно толкался, а тут забыл. «Чего, говорит, тебе?» — Поди сюда, дело до тебя. Спасибо скажешь.
Признаться, что-то толкнуло меня. Хотел подозвать к себе этого Рогова и, чувствуя, что затевает он скверность, — остановить его. Но это было уже после Алкивиада… вообще, не надеялся я уже на себя. Так и остался у окна. Гляжу, — оставил Гаврило лопату, подошел и стал слушать. Сначала в лице его видно было только недоумение, отчасти даже пренебрежение. Но потом все с тем же видом колебания он отвязал фартук, пошел к себе во флигелек, надел картуз и вышел к Рогову… И потом они вместе пошли по улице и свернули к береговому откосу… А через минуту вышла к воротам Елена, стала у калитки и долго смотрела вслед двум удалявшимся фигурам… И в глазах у нее были печаль и испуг…