— Да вот это самое: что, значит, на какую-нибудь икону нечаянным случаем помолился — и душа пропала.
— Конечно, не может.
— То-то: ведь я не ей кланяюсь… Я, например, богу… Ну, а гонение за веру?..
В таких разговорах мы подвигались все дальше, отдыхая и ночуя на лужайках и откосах.
Между тем дороги, пустынные и тихие, по мере приближения к Люнде, немного оживлялись. Один раз нас обогнала телега, в которой сидели женщины сурового скитского вида.
Они посмотрели на нас внимательно, сдержанно ответив на поклон, и проехали дальше… В другой раз через дорогу прошла группа мужчин с узлами и палками в руках. Они только пересекли дорогу и пошли тропками, вероятно, ближайшими, которых мы не знали…
На третий день, на заре, я проснулся от пения. Сначала напев звучал в отдалении, — неопределенной мелодией, потом все приближался. Андрей Иванович, страдавший эти дни бессонницей (последствие слишком решительного воздержания от «поправки» с похмелья), услышал пение раньше меня, и, проснувшись, я прежде всего увидел его лицо — взволнованное и как будто испуганное. Он вглядывался расширенными зрачками в лесную дорожку, изгибы которой были застланы синеватой мглой сумерек. Между тем отдаленная мелодия все приближалась, и, наконец, из тумана стали выступать три фигуры, а из неопределенной печальной мелодии выделились слова, как мне показалось, знакомые мне по воспоминанию:
— Что так громко завывает, — спрашивал тоскующий юношеский голос, — томный звон колоколов?..
И звучный согласный хор трех голосов ответил протяжно и торжественно:
Что так громко завывает