— Ну, жила-проживала, сохла-горевала…
Молчание…
— Ну?.. Сказывай, что ли.
Опять молчание.
— Ну! Да ты что же? О ком горевала-то?.. — приставал заинтересованный Антон.
— Ступай ты ко псу, что пристал! Что я тебе за сказочник дался! Чай, за день-то я тридцать верст отмахал. Об тебе, дураке, и горевала, вот о ком. Не мешай спать!
Антон испустил какой-то звук, выразивший крайнее изумление.
— Н-ну, и жох ты, посмотрю я на тебя, — сказал он с упреком.
— Право, лукавый, — послышалось еще через минуту тише и как-то печально… — Н-ну-у, лукавец… Эдакого лукавца я и не видывал…
В ларе все смолкло. Дождь все чаще стучал по наклонной крышке, земля почернела, лужи исчезали в темноте; монастырский сад шептал что-то, а здания за стеной беззащитно стояли под дождем, который журчал, стекая по водосточным трубам. Сторож за оградой стучал в промокшую трещотку.