И он рассказал мне, что не согласился подписать какую-то сделку и за это ему мстит непосредственное начальство.
— И дурак, ха-ха-ха, — с неприятной развязностью сказал вошедший на эти слова кондуктор. — Ну кого ты, скажи пожалуйста, своею честностью удивить хочешь? В нашем деле, я вам скажу, господин, главное, уметь неправильность соблюсти… Тогда, ха-ха-ха, жить можно…
Лицо Успенского передернулось страдальческой гримасой.
— Замолчи. Ты пьян, — сказал он.
— Ты больно трезв… Только я пьян на свои, а ты в долг, — ответил развязный молодой человек.
Через час к квартире таксатора подали почтовую тройку. Мои хозяева, захватив несколько бутылок, уселись со мной в просторные почтовые сани и поехали провожать меня до следующей станции. Дорогой они продолжали пить. При этом Успенский все глубже увязал в меланхолии, а его сожитель становился все веселей и развязнее. Он кидал в проезжих мужиков пустыми бутылками, заливался громким хохотом, горланил песни, вообще становился несносен. В одном месте он вдруг остановил ямщика. У дороги лежали штабели свежесрубленного хорошего строевого леса. Несмотря на опьянение, он живо, хотя и пошатываясь, прошел по глубокому снегу, что-то посмотрел и, вынув записную книжку, с веселым видом стал делать в ней какие-то отметки.
— Комлями в разные стороны… Не по правилам — штраф с подрядчика, или откупайся, голубчик!.. — говорил он весело, взобравшись опять в сани.
— Постыдился бы человека, — с печальной укоризной произнес Успенский…
На следующей станции мы расстались. Успенский горячо обнял меня и заплакал:
— Завидую вам… Избрали благую часть… — говорил он слегка заплетающимся языком, — а я погибаю вот тут… Видите: торжествующая свинья, а мне товарищ…