…Казаки! Они врываются в костел. У алтаря на возвышении стоит священник, у его ног женщины, и среди них моя мать. Казаки выстраиваются в ряд и целятся. Но в это время маленький мальчик вскакивает на ступеньки и, расстегивая на груди свой казакин, говорит громким голосом:
— Стреляйте в меня… Я — православный, но я не хочу, чтобы оскорбляли веру моей матери…
Казаки стреляют… Дым, огонь, грохот… Я падаю… Я убит, но… как-то так счастливо, что потом все жмут мне руки, поляки и польки говорят: «Это сын судьи, и его мать полька. Благородный молодой человек…»
— Этот мальчик прав… — говорят также и русские господа. — Нельзя стрелять в костелах и оскорблять чужую веру…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Очевидно, раннее чтение, польский спектакль, события, проносившиеся одно за другим в раскаленной атмосфере патриотического возбуждения, — все это сделало из меня маленького романтика. И очень вероятно, что если бы все разыгралось так, как в театре, то есть казаки выстроились бы предварительно в ряд против священника, величаво стоящего с чашей в руках и с группой женщин у ног, и стали бы дожидаться, что я сделаю, — то я мог бы выполнить свою программу. Но жизнь груба и нестройна, и еще более вероятно, что в прозаически беспорядочной свалке я бы струсил, как самый трусливый из городских мальчишек…
Узнав о «демонстрации», отец был очень недоволен. Через несколько дней он сказал матери:
— Полицеймейстер мне говорил, что тебя тоже уже записали…
— Что же мне делать? — сказала мать. — Я не пела сама и не знала, что будет это пение…
— А если бы знала? — спросил отец.