В переулке просыпается движение: над забором садика появляется туча пыли, открывается калитка, и бледный кельнер, не спавший всю ночь, выбрасывает на улицу сор, клочки бумаги и осколки стекла. Турок Измаил, высокий, с красивыми умными глазами, открыл свою cafeana (кофейную). Глаза его тоже туманны: всю ночь он толок в деревянной ступе кофейные зерна. Он гордится тем, что никто лучше его не умеет приготовить черного кофе, и, кажется, видит в этом свое назначение.
Мы с Лукой подходим к нему первыми. он кланяется, выносит маленький столик и два стула и ставит на узком тротуаре. Мальчишка в феске подает кофейник и две крошечные чашки. Лука берет одну из них своею загорелой грубой рукой. Осман становится в дверях, опершись о притолоку, и смотрит на Луку сочувственным взглядом. Он видел, что Лука привез больную жену.
— Болезнь и здоровье от бога, — говорит он по-румынски своим глубоким и приятным голосом.
Лука ставит чашку на стол, как будто обдумывая то, что сказал турок, и потом говорит мне:
— Етой турок, господин Владимир, дарма́ што неверный. Ну, справедливый человек. А бедный… Работаеть, работаеть, а денег у себя не имееть.
Осман несколько понимает распространенное в Добрудже «руснацкое» наречие и говорит опять:
— Богатство и бедность тоже от бога.
Лука кивает головой.
— Ну, и ето опять правда… А почему бог так делаеть, что одным даеть счастье, другим не даеть… Етого тоже никто не может знать.
— Аллах один все знает… Сам делает, сам и знает.