— Наливай еще.
Это была храбрость отчаяния, но общественное мнение истолковало ее, как доказательство закоренелого бесстыдства. Обыватели покачали головами. Кое-кто вздохнул.
— А-а? — протянул Алексеич. — Желаете еще, Прохор Иваныч? Что ж, мы и еще поднесем… — И, наливая другую рюмку, Алексеич прибавил: — За ваши добродетели…
Стакан был налит. Рука Прошки, подносившего его ко рту, сильно дрожала, но он все-таки выпил. После этого он совсем не знал, что ему делать.
Алексеич несколько секунд молча смотрел на его нелепую, сконфуженную фигуру и затем сказал:
— Скажи-ка ты нам теперича, Прохор Иваныч, как нам об тебе понимать?
— Насчет чего? — спросил Прошка, скашивая глаза.
— Не зна-а-ешь?! — иронически переспросил Алексеич. — Вишь ты, дитё несмысленое… Не ломайся, Прохор, говори!.. Птица теперича, пернатая тварь… об своем гнезде имеет понятие… А ведь ты есть человек!
Прошка отвернулся.
— Да ведь не тронули, — сказал он глухо, — чего ж тебе?