— Кажись, в своем разуме еще… — ответил шорник тоном угрюмой обиды.
— Как же ты не понимаешь, что сирот надо жалеть.
— То-то жалеть, и я говорю. Кто ж их теперича без отца-матери выучит. Вы, барышня, вот что: вы не мешайте.
— Папа! Да что он говорит? Господи! Какой невозможный человек!
Губы у барышни дрогнули; она взглянула на отца, и по лицу ее протянулась складка, как у ребенка, готового заплакать. Шорник, в свою очередь, был глубоко уязвлен названием «невозможного человека», — названием, значение которого он не мог понять и потому считал его особенно обидным. Он тоже взглянул на Дормидона и выпустил мальчишек, как бы умывая руки.
Барышня тотчас же закрыла мальчишек собою и нервным голосом опять накинулась на шорника.
— За уши… подымать… Ты не знаешь: ведь у них могли разойтись позвонки… шейный нерв… мгновенная смерть… Понимаешь ты?.. Ведь это убийство…
Шорник понял из этой речи только то, что теперь его обвиняют в уголовщине.
— Слава-те, господи! Никогда душегубом не бывал, а теперь вот на старости лет в убивцы пожалован. Славно! Да вы знаете ли, барышня, что они, поскудники, сделали?
— Что, ну, что, говори: что они сделали такое?