Он взял его у меня из рук, швырнул в сторону и сказал, слегка покраснев:
— Я вам вчера показался большим дураком?.. Вам было смешно?
— Было немножко, — ответил я, — хотя дураком вы мне не казались…
— Не глуп… знаю сам. Но черт его знает: неисправимый фразер.
И мне показалось, что слово «фразер» он опять произнес с таким же вкусом и особого рода самоуслаждением, как недавно произносил слово «подлец»…
В это время выходная дверь на блоке хлопнула, и по мосткам застучали частые шаги. Нас нагонял Конахевич, стуча каблуками так энергично, будто каждым ударом мрачный юноша вколачивал что-то в землю. Глаза Кордецкого сверкнули лукавой искоркой.
— Что, батенька? Тоже срезались?
— Срезали, п-подлецы, — сказал Конахевич с натиском. — Но я отомщу… Отомщу ужасно.
Кордецкий насмешливо посмотрел на меня и сказал:
— Ну, Конахевич. Я — фразер, а вы вдесятеро.