— Слушай! Это, значит, все-таки правда?
— Что? — спросил отец. Глаза его наблюдали и смеялись.
Дешерт нетерпеливо рванулся и ответил:
— А, пусть вас возьмут все черти! Ну, понимаешь, то, о чем теперь трубят во все трубы. Даже хамы уже громко разговаривают об этом…
Отец, все так же с любопытством вглядываясь в него своими повеселевшими глазами, молча кивнул головой.
Дешерт не то застонал, не то зарычал, опять метнулся по комнате и потом, круто остановившись, сказал:
— А… вот как!.. Ну, так вот я вам говорю… Пока они еще мои… Пока вы там сочиняете свои подлые проекты… Я… я…
Он остановился, как будто злоба мешала ему говорить. В комнате стало жутко и тихо. Потом он повернулся к дверям, но в это время от кресла отца раздался сухой стук палки о крашеный пол. Дешерт оглянулся; я тоже невольно посмотрел на отца. Лицо его было как будто спокойно, но я знал этот блеск его больших выразительных глаз. Он сделал было усилие, чтобы подняться, потом опустился в кресло и, глядя прямо в лицо Дешерту, сказал по-польски, видимо сдерживая порыв вспыльчивости:
— Слушай ты… как тебя?.. Если ты… теперь… тронешь хоть одного человека в твоей деревне, то богом клянусь: тебя под конвоем привезут в город.
Глаза у Дешерта стали круглы, как у раненой хищной птицы. В них виднелось глубокое изумление.