— Рады мы роботному человеку. Живи инб…
— Как вы к нам, так и мы к вам. Который не пакостит человек, тех любим мы.
— Цё не любить… не пакостит дак.
Теперь настроение резко изменилось. Мужики разглядывали ящик, щупали сапоги, спрашивали имя. Все они были обуты в лапти, на одном только были сапоги со стоптанными каблуками. Как Торлецкий узнал впоследствии, во всей Бисеровской волости был только один сапожник, и тот был завален работой.
— Дико сюды, — поманил Торлецкого заседатель. Они вышли на крыльцо. Луна закатилась; река, берег, избушка — все теперь потонуло в темноте; предрассветный ветер обвеял разгоряченное лицо Торлецкого.
— Видел? — с лукавой ласковостью заговорил заседатель… — Вот народ какой! Разбойники. Страшшать тебя выдумали это… Хе-хе!..
— А как я хвалил тебя-а? — добавил он и тотчас же предложил опять: — Меней сапоги.
— Нет, — ответил Торлецкий, глубоко вздыхая и подымая глаза кверху. Опять его воспоминания о дорогих людях, о матери и «о ней» поднялись в его душе, но теперь все они были спокойны, как эта предрассветная тишь. Он был доволен собой, и они были бы довольны, если б видели его в эту минуту. Своекорыстное лукавство заседателя теперь не раздражало Торлецкого; он как-то механически отражал его поползновения, даже не отдавая себе в этом отчета.
— Э, какой ты человек, — говорил между тем заседатель. — Знал бы, не хвалил бы тебя мужикам-ту. А то вишь говорю: дворянин-сын, чеботной.
— А ты не хвалил бы…