— Я унтер-офицер, — заявил он надменно.
— Так посмотрите предписание. Где тут сказано об обыске?
— Ваше дело не рассуждать! — И он двинулся к моему ящику.
— Постойте, — остановил я его. — Вам известно, что при обыске должны по закону присутствовать понятые. Слушай, друг, — обратился я к хозяину. — Сбегай, пожалуйста, к Филенку, к Гавриным, еще к кому-нибудь из соседей и зови их сюда. А до прибытия понятых, — обратился я к жандармам, — не смейте трогать мои вещи.
Хозяин тотчас же убежал исполнять мою просьбу или мое распоряжение, и через четверть часа в мою избу стали входить один за другим рослые и неприветливые починовцы. Угрюмой толпой они сгрудились у порога, глядя выжидающе на меня и на жандармов. У меня были свои причины действовать таким образом. Кроме постоянной склонности не уступать незаконным притязаниям, я вспомнил, что в моих бумагах есть начатое письмо к брату, не назначенное для полицейского просмотра, а в заметках о починковской жизни тоже есть кое-что, что не надо было читать администрации. Когда в избе набралось достаточно народа, я обратился к мужикам и сказал:
— Ну, добрые люди, приходится мне от вас уезжать… Не поминайте лихом.
— Чё лихом поминать, — сказал кто-то из знакомых мужиков. — Жил не худо…
— Теперь еще вот что: за мной приехали вот эти люди. Это жандармы. Один из них, вы видите, пьян. Он хочет непременно сделать у меня обыск и читать мои бумаги. Но в предписании нет никакого распоряжения об обыске… Вот слушайте.
Я прочел бумагу.
— Так вот, если он будет упрямиться, я составлю протокол, а вы дадите руки…