— А дети малые… — опять подсказывает муж больной женщины, очевидно, крайне заинтересованный, чтобы красноречие старосты произвело на нас должное впечатление.
А двери то и дело отворяются, и из-под кучек снега, нахлобучившего белыми шапками невзрачные избенки, сползаются к нам петровские обыватели, закоптелые, оборванные, робкие… Деревня несет к нам свои горести и невзгоды…
— Много ли у вас таких больны
— Есть, прямо сказать, несколько, — говорит староста (несколько в этих местах означает много).
— Вот Захарка еще гнусит.
— Ну, это у него сроду так…
— Да уж это, брат, сроду… знаем мы!
— И то! Она ведь, боль-те, лукавая. Заберется в нутренность, а там, гляди, и нос за собой втянет.
— Гляди, и у Захарки носу-то все меньше становится…
На несколько мгновений водворяется унылое молчание…