— Будет жить, дорогая Танечка! — громко прокричал я, не ожидая от себя такого странного, не свойственного мне порыва. — Он будет жить и должен жить хотя бы потому, что хирурги сегодня неплохо сделали операцию!
…Был уже синеватый прозрачный вечер, когда я поднялся в свою верхнюю комнату. Вслед за мной, точно мы сговорились, медленно вошла Шура. Она только что вернулась с конференции. У нее был утомленный, еще нездоровый вид. На похудевших щеках горели пунцовые пятна. Прошло больше месяца с того дня, как я отвел ее в терапевтический корпус. Сколько воды утекло с того времени…
— Наконец-таки я дома! — радостно сказала она, как бы заново оглядывая низкие белые стены, на которых играли блики огненно-красного заката. — Однако без меня ты развел здесь чудовищный беспорядок. На столах пыль, в углу паутина, умывальный таз полон воды… А что ты сделал со скатертью! Она вся в каких-то разноцветных пятнах, как будто ты пытался разрисовать ее акварельными красками.
— Это действительно акварель, — виновато признался я, переминаясь с ноги на ногу и с нарастающей тревогою наблюдая, как с лица Шуры постепенно исчезало выражение первоначального благодушия. — Я тут рисовал без тебя кое-какие диаграммы… для доклада… и, понимаешь, нечаянно…
Я бросился к Шуре и стал снимать с нее пропитанную морозцем шинель.
На мое счастье, за дверью раздался топот легких, частых шагов, и через несколько секунд в комнату ворвалась запыхавшаяся, румяная Мирра.
— Через два часа уходит поезд, а у меня еще не уложены вещи. Аврал! Помогайте, товарищи! Спасайте бедную девушку! У нее завтра кончается командировка.
Чмокнув Шуру и мимоходом сунув мне в руку холодные пальцы, она лихорадочно принялась за дорожные сборы. Вещей было много, и уложить их вначале казалось трудным, почти невозможным делом.
Несмотря на поздний час и усталость, мы решили проводить Мирру до вокзала. Когда все было уложено, когда раздувшиеся, вот-вот готовые лопнуть чемоданы были поставлены у порога комнаты, Мирра села на кровать и вытерла маленькими кулачками наполнившиеся слезами глаза. Ей было больно покидать Ленинград.
— Сядьте и вы, — отрывисто, по-командирски, с каким-то надрывом в голосе приказала она. — Есть такой хороший старый обычай — посидеть минутку перед дорогой, подумать, обсудить положение. Неизвестно, что с нами будет завтра, да не только завтра, а даже сегодня, в этот весенний, такой изумительный вечер.