Потом, после долгой, утомительной тишины, выступил рассудительный и спокойный Орлов. Пробор на его голове, как всегда, лежал геометрически прямо. Несмотря на то что речь его была предельно коротка, он все же предусмотрительно держал в руках маленький листочек бумаги.
— Я прошу выделить мне набережную Фонтанки — от Международного до Гороховой. Это недалеко от нашего госпиталя и, следовательно, мало помешает моей основной работе. Кроме того, в доме 108 живут очень близкие для меня люди, в том числе… моя будущая жена.
В зале раздался смех. Орлов пригладил волосы, удивленно пожал плечами и, нахмурившись, твердой поступью вернулся на свое место.
В течение нескольких минут все близлежащие улицы и дома были расписаны между присутствовавшими врачами. Комиссар госпиталя Зотов довольно улыбнулся в пышные, седые усы и сразу же после собрания, в тужурке и орденах, куда-то уехал с внеочередным донесением. Так началась новая пора нашей жизни.
Лето стояло знойное и душное, как на юге. От солнца постоянно рябило в глазах. В раскрытые окна, вместе с запахом зацветающих лип, струилась отливающая серебром мелкая, почти невесомая пыль. Выздоравливающие раненые, в белых брюках и газетных колпаках, похожих на игрушечные королевские короны, целыми днями лежали на припеке и загорали. У всех были обожженные, малиновые тела. Хирурги, работавшие в операционной, обливались ручьями пота, и девушки-санитарки поминутно вытирали им лица мягкой, теплой, только что простерилизованной марлей. Иногда на город вихрем налетали шумные грозовые дожди, и тогда в отделении сразу становилось прохладно…
Ленинградский дождь настигает прохожего внезапно, без всяких предвестников, не считаясь с тем, что на человеке новый, только что разглаженный китель и ослепительно начищенные сапоги. Голубое небо в две-три минуты заволакивается непроницаемыми свинцовыми тучами, и крупные, тяжелые капли начинают, как дробь, стегать по панелям. Дождь может продолжаться минуту, но он может зарядить и на час, и на два, и на три. Он может хлестать целый день и целую ночь. В этом особенность балтийского климата.
Однажды Пестиков, промокший до нитки, прибежал в госпиталь со своей Бородинской улицы, где он каждый день навещал какого-то знатного слесаря, болевшего язвой желудка. В глазах Ивана Ивановича горело негодование. В этот день он первый раз надел свой парадный костюм, недавно полученный со склада обозно-вещевого довольствия в счет нормы будущих лет. Промокший насквозь китель жалким рубищем висел на его прямых, костлявых, почти горизонтальных плечах. Стремглав влетев в вестибюль, Пестиков с отвращением сбросил с себя одежду и стал выжимать ее, как выжимают выстиранное белье. На каменный пол ручьями полилась мутная, с лиловым оттенком, вода. Материал кителя, несомненно, был неважного качества.
— Чорт бы его побрал, этот балтийский климат, — вполголоса ругался Пестиков, стоя у кирпичной стены в голубой майке и такого же цвета коротких трусах. В его жилистых, синих от краски и покрытых рыжим пушком руках жалко болталось скрученное жгутом обмундирование. Он успел пробормотать еще несколько хлестких слов по адресу ленинградского неба и органов снабжения флота, как вдруг из внутренних дверей отделения вышла старшая сестра Павлова. Увидев ее, Пестиков смущенно прижался к стене.
— Ах, это вы, Иван Иванович! Вы, кажется, ходили сегодня к больному? — с невозмутимым видом спросила она, словно не замечая, что Пестиков одет далеко не по форме.
Пестиков вспылил и затряс кулаками.