— У меня мала сторожка-то… — отвечает звонарь. — А вот ежели на сене в сарае, чего ж — можно. А откелева ты?
— Из Москвы, — говорю. — С Гороховца иду.
— По охоте, значит… Ну что ж, пойдем в избу. Я изготовлю испить чаю, рад охотнику.
— Вот, — говорю я. — Хорошо бы просфорок достать…
— Нету, — отвечает сторож, улыбнувшись. — Ведь здесь никого не бывает… Место это брошено… Погост был, службы нет, да упокойников-то не везут сюды уж давно… Хоронить далече. Не едут. По месяцу человека не увидишь. Бывает, редко, — кто веру помнит, придет, ну вот вроде как ты. Помолится другой, ну даст пятак. И все тут. Какие просфоры… Нет… Ну и живешь, покос свой, огород, огурцов посадишь, капуста своя, грибов наберешь… Ну и все тут. Живу хорошо, нече… Привязался к Спасу — он вроде свой, живой… Вестимо, тоже в горести живет. Забыт, значит… Прежде-то э-э-э… Говорил мне один башковитый такой человек, торговый старик, умник старый. Он, Спас-то, в поче-е-е-те был. Сам царь Иван Васильевич Грозный приезжал сюда. В речке тут, что в Клязьму входит, вот тута, купаться приезжал… Да… И рать кругом его, и воеводы. Вот тут царь молился, в притворе храма, при звоне покаянном взывал: «Верую, прости раба грешнаго, ниспошли священный гнев в сердце рати православной… Спаси Русь, опрокинь, Господи, врага под нози наши…» И все тута падали ниц, вот тут, перед ним… А ноне за штатом… Нету правды… Пойдем в избу, я тебе самовар сготовлю, попьем чайку.
В убогой сторожке, с одним окном, низким потолком, сел я на лавочку, у оконца, и сторож поставил на стол самовар. Положил хлеб, картошку в миске, соленых огурцов.
— А что ж, — спросил я. — Знать, ты не женат?
Он отпил чай, как-то особенно повернул длинный нос в сторону и, глядя в потолок, ответил протяжно:
— Нет, не женился… Он меня на монашество ставит…
И при этом он показал большим пальцем в сторону Старого Спаса.