— Вот, теперь разбухнет — хорошо…
Я смотрел на Василия, на лодку. Лень, истома. Так хорошо после купания. Кругом тишина, иволга свистит в саду. Собака моя Феб приплыла с той стороны реки, вылезла и отряхнулась, подбежала ко мне и остановилась, мордой к самому лицу. Потом подошла к Василию, повиляла хвостом. Василий погладил Феба.
— Василий, что же это ты говоришь? Значит, грабеж будет.
— Обязательно, — ответил лениво Василий, раскуривая остаток папиросы.
— Значит, и мой кусочек земли, и дом возьмут у меня?
— Возьмут, все возьмут…
— Кому нужно? Здесь всего три десятины. Песок, сосны, ели… малины немножко, я сам сажал. Ты посмотри, кругом тут сколько лесу, земли? Конца-краю нет. Что ж, это у меня — пустяки! Кому нужно? Ведь это я так живу в глуши, а другие не станут. Скажут — ску-учно… Пустяки…
— Мало что… — отвечает Василий, глядя в небо. — Всё будут брать. Нужно — не нужно, а отымать будут. Ишь, глядите, чтó уток-то летит, во-о-на!..
Утки, вытянув шеи, как палки, пронеслись стаей над нами, — крылья вниз, — и ровно опускались вдали на реку.
— Надо Павлу Лесандрычу сказать… Из кустов-то зайдут, стрельнет уток.