— Так уж, знать, положено, бьют друг дружку не жалеючи. Куда деться мне теперь, батюшка?.. Одна я осталась одинешенька…
— Да кто ты будешь-то, матушка?
— Мать-сыра земля я… Пойдем-ка со мной, поторопимся…
И ушел в сыру землю царь Додон на веки вечные…
— Эк, тепло как! — говорит Додон. — Это что же — черти полосатые?.. Гляди — кипят в огне грешники?
— Это ад! — кричат ему черти. — Куда ты зашел, царь Додон, погретися?
— Эк, вы черти прочерти. А чего, у вас не больно страшно в аду-то кажется… На земле-то страшней, окаяннее…
«Вернись!»
Под утро в кабинете загородного ресторана «Мавритания», под Москвой, догорали свечи канделябр. На мокрой скатерти большого стола блестели бокалы между бутылками шампанского. В окнах синело утро. Разъехались друзья Николая Ракитина, молодого человека, сына фабриканта, который сделал пирушку по случаю своего отъезда за границу. Уехали друзья и хоры цыган. Остались двое — Ракитин, высокий кудрявый блондин, и купец Кузнецов, его знакомый и земляк. Ракитин сидел на подоконнике окна, расстроенный и грустный и, полулежа на кушетке, Кузнецов посматривал на Ракитина:
— Молод… молод… Да, я молод, — мягко и грустно сказал Ракитин, — да, я моложе его и ее…