— Пожалуйте в участок.
— Зачем в участок? — взъерошился Новичков.
— Не-че, пожалте! Евонные пельсины усе съели. Пожалте, там разберут.
Чехов смотрел на разносчика. Левитан возбужденно повторял:
— Ах, как подло, как подло!
Нас повели, как полагается — как арестантов, сзади и спереди по городовому. Они поглядывали на нас серыми глазами, похожими на пуговицы. Видно было, что им нравилось то, что поймали студентов и ведут их на суд праведный.
У самой Петровской заставы ввели нас во двор и приказали подняться на крыльцо грязного одноэтажного кирпичного дома с обвалившейся штукатуркой. Мы вошли в комнату, где пахло затхлостью и сыростью. Комната разделялась деревянной решеткой желтого цвета, за решеткой был человек в котелке, с русой бородкой и румянцем во всю щеку. Увидев нас, он завопил.
— Книжники, фарисеи, попались голубчики! Папиросу немедленно потомственному почетному!
Нас провели в другую большую комнату участка, где справа за столом сидел писарь. Мы присели на лавки. В тишине комнаты было слышно, как перо писаря скрипело. Полная печали, с заплаканными глазами, плохо одетая женщина, наклонясь, шепотом говорила писарю:
— Андрей, а может, и не Андрей, кто знает? А ее канарейкой звали, а кто Шурка-Пароход…