Настроение торжественного праздника продолжалось. По окончании живой картины все гурьбой поехали в Литературный кружок[289]Литературный кружок — здесь и далее: имеется в виду Литературно-художественный кружок (1898–1920), одним из основателей которого был К. А. Коровин (наряду с К. С. Станиславским, М. Н. Ермоловой, Г. Н. Федотовой, Н. А. Никулиной, С. И. Мамонтовым, А. П. Чеховым, И. И. Левитаном и др.). В Уставе Московского литературно-художественного кружка 1898 г. говорится, что кружок призван «способствовать развитию литературы и изящных искусств». Еженедельно здесь проводились лекции, доклады и диспуты. Подробно о деятельности кружка см.: «Константин Коровин вспоминает…», прим. 455. С годами просветительская деятельность кружка стала угасать, и в начале 1914 г. возник другой кружок — Алатр (см. прим. к с. 189 кн. 2 наст. изд.)., на Малую Дмитровку, где артисты были как у себя дома: ужин, речи, железка[290]железка — азартная карточная игра.…
А вот уж и тройки. Кто едет? Все едут. Гремят колокольцы. К «Яру» летят тройки.
Еду и я. Летим мимо памятника Скобелеву[291]памятник М. Д. Скобелеву — памятник был поставлен на народные средства в Москве, на Тверской площади, в 1912 г. Автор — скульптор-самоучка подполковник П. А. Самонов. Генерал был изображен в белом мундире верхом на белой лошади (так он всегда ходил в бой, веря, что в белой одежде он никогда не будет убит), с поднятой саблей. По бокам от основной композиции, на двух более низких платформах пьедестала, располагались бронзовые фигуры воинов, образующие батальные сцены. По имени народного любимца площадь переименовали в Скобелевскую. В 1918 г., после принятия ленинского декрета о монументальной пропаганде, памятник был уничтожен. Ныне на этом месте находится памятник Юрию Долгорукому.. Площадь полна народу — черным-черно, митинг. Какой-то всадник — не то чиновник, не то рабочий — говорит речь и кулаком грозится в небо. Гулом одобрения отвечает толпа. И дальше летят тройки по Тверской-Ямской… Рядом со мной сидит толстый кудрявый присяжный поверенный Видиминов. Напротив — Таня, актриса. Видиминов пьян. Он закрыл глаза и водит рукой по платью Тани у колен и пониже, как бы муху отгоняет…
Блистает «Яр», залитый электричеством. Народу тьма. «Нет столов, — объясняет лакей, — все занято». Из залы и тут гремит «Марсельеза».
— Не моя шуба, — кричит какой-то интеллигент, — и шапку украли, кто смел? Я требую!
В другом углу цыганка, прижав к куче повешенных шуб бледного юношу, убеждает его:
— Нет, отдай, отдай, 25 рублей отдай! Ты фрукты спрашивал, — отдай!
А слева, что это? В огромных окнах ресторана, за стеклами, словно привидения, толпятся фигуры в длинных белых саванах, с перевязанными головами. Темные тени странно искажают грубые лица в бинтах: это раненые солдаты из соседнего лазарета, — пришли поглазеть, как пируют граждане…
Уже светлело, когда я возвращался домой. Извозчик, пожилой мужик, обернувшись ко мне, сказал:
— Слобода-то, барин, хороша, слов нет, очень хороша. Только вот, когда деньги в кучу сложат да делить зачнут, тут драки бы не вышло. Вот что…