— Мань, дай испить, Мань!
— Самогон тебе припасли, ишь ты, — весело отмахнулась девица.
— Мань, дай испить. Хотца!
Девица пуще засмеялась:
— Ей-ей, давеча этакой лежит, рот открывши, я и плеснула, а он икать зачал. Вот икать! Так Лешка говорит: поливай их усех! Ну, смеху что было! В Александровке, Лешка говорит, варенье дают, а нам еще не пришло. Самогонщиков ловят. Ну, все пьяные. Ведро везут — молоко глядеть. Вот хитрые стали. Цап, а там, в молоке-то, четыре бутыли самогону. Честь-честью отобрали. Конвой пьяней вина!
— Мань, дай испить, — опять застонал солдат, и дико блуждали его глаза. Он переводил их на нас с одного на другого. На открытой груди выступали багрово-синие пятна, как ровный узор.
Телеграфист обернулся к одной из девиц:
— Достань ему водицы попить. Болен он. Жалко глядеть.
— Иде достать-то? Наруже позамерзало, взять не во что. Ну, попробую, сбегаю.
И девица вышла.