Но я все-таки не понимаю, о чем смех…
— Дать лес невозможно, — продолжал лесничий. — Дают, ежели когда погорят, а то никак нельзя. Не к делу пойдет. И все смутится. Все только и будут ждать — давай лес. Почто тому дали, а мне нет? Мало дали. Что будет, что пойдет! Бунт. Ежели вот ночью рубит, так сам боится, потому что ворует. Это значит, что к делу, а так дать — невозможно. Все на пропой тогда пойдет. Все погибнет. Вся Россия.
— Странно, — заметил я. — Воровать можно, а дать на дело нельзя? Не понимаю.
— Нельзя, — повторил лесничий, — трудно вам понять это.
— Бедного человека в нужде, в необходимости, горе ведь на воровство толкает, — настаивал я.
— Да, — ответил лесничий, — все верно, но не так.
Герасим опять засмеялся:
— А помнишь ли, Лисеич, ты-то часы подарил серебряные с цепью мастеру Чеснокову, что хорошо тебе крышу покрыл? Помнишь, что было? Хозяину он в морду дал: кто я! На станции жандарму опять в морду, и часы пропил, и в тюрьме сидел. Все из-за тебя. Ты испортил человека.
«Помню, верно, — подумал я. — Так что же это такое?»
— А не жутко вам в лесу жить? — чтобы переменить тему, спросил я лесничего.