— Нет, удава, — возразил Василий. — Потому что она женщина была. И вот сама от себя родить могла.
— Как же это, Василий, Бог с тобой!
— Да вот так, брюхатеет сама по себе. Ничего — сама одна.
— Ерунда, — не поверил я, — этого быть не может.
— А вот может.
— Да как же?
— Да вот. Четыре года удава в зверинце была, и никакого удава другого не было, и вдруг она яиц снесла, страсть сколько. Все глядели, дивились. Полицеймейстер Огарев приехал, видит яйца. Рассердился очень. Приказал их в железный сундук на замок запереть. Кричал даже: «Это что же такое будет: змееныши расползутся по Москве, всех пережалят. Я, — говорит, — за порядок отвечаю. Не позволю больше я этаких гадов разводить…» Ну, Эмма Августовна на подносе серебряном ему коньяк подносила. Отошел. А то ведь и закрыл бы зверинец… Так-ак, — закончил Василий, — а вот другой глядит на нос мой, на шрам-то, и думает, что у меня трифилис.
— Что такое, Василий?
— Болезнь такая дурная, женская. Знаю я: думают некоторые.
— Глядите-ка, — вдруг закричал Василий, — удилищ-то с берега тащат! Ишь!