— Ты, — говорят ей, — чего молишься? Что тебе это, икона, что ли?
— Чего, родные? — робко спросила она сидящих. — Вот радость какую пришлось увидать. Преподобный-то, как живой глядит, — показала она картину.
И пошла, вытирая слезы концом платка.
— Какой дура баба! — засмеялся Поге, а за ним и все другие.
Псаломщик, выпивая, сказал про себя: «Вера это…»
В дороге
18-й год
Я еду из Москвы.
Вагон набит пассажирами. Против меня сидит очень серьезный человек. Одет в поддевку, фуражка солдатская. Серые глаза, лицо в складках, мужчина лет тридцати пяти. Глядит то на пол вниз, то на потолок. Глаза как бы обиженные. Вот он вынул из корзины узелок. Взял из него кусок малороссийского сала, хлеб, нарезал ломтиками и стал есть. Закусив, закурил папиросу, потом, докурив ее, встал, поднял голову и вдруг заговорил:
— Товарищи вагонные… Теперь время такое — кто ежели сознательный, тот понятие иметь должон. Который, что делать хочет, должон понятие то принять, что кажинный друг другу есть царь. Чтобы в деревне или где понятие держать должон. Ежели кто сбалует или несознательность прямо покажет, то кажинный должон ему прямо его показать, чтобы его несознательность так-то и так-то, чтобы знал. Ежели бабы, как куры, где начнут, то их так-то и так-то — в понятие поставить. А то, что один только крик, более ничего.