— Тута? Не слыхано. А вот подале, куда едем, похаживает, точно, Чуркин.
— Какой Чуркин?
— Как какой? Разбойник, как есть, — отвечает возчик.
— Благодарю покорно. Хорошенькое место выбрали, — пробормотал Вася.
— Он людев-то не трогает. Только деньги отбирает… Который ежели не отдает — поколотит. Сила в ём агромадная. Сказывали про него: возьмет он за ножку кого, да и бросит подале. Ну и лежи, покуда очухаешься. А этого, чтоб ножом горло резать, в ём нет. Не займается эдаким.
— А ежели я его картечью из ружья угощу. Пожалуй, ему не понравится, — храбрился Вася.
— Пытали, — отвечает возчик. — Только он заговорен. Не берет его пуля. Говорят, его надо серебряной бить пулей-то. А их и нету негде. Вот что!
— Хороши штучки, поехали к черту на кулички, — волнуется Вася.
— Ну, что, — говорю я. — Отдадим деньги. Да и какие деньги у нас? Он и не возьмет.
— Вот только, барин, — обернувшись к нам, сказал возчик, — тоже вот ночью, под праздник, что и вас, позапрошлый год вез я из Суздали монашенку в Гороховец… Везу, значит, ну, еду и вспомнил, что овес забыл захватить. И чертыхнулся, помянул нечистого, значит. Еду. И слышу, как монашенка кашляет. Но вот чисто, как лошадь. Обернулся, гляжу: а у меня в санях солдат сидит с рогами и трубку курит. И так на меня строго глядит глазищами. А глазищи черные, как вот уголь. «Свят, свят, — думаю, — чего это». Погнал лошадь. Не оборачиваюсь, боюсь. А у города уж, смотрю, кабак. Я остановился да в кабак бегом. Говорю в кабаке: «Православные. Поглядите-ка. Хто в санях-то у меня». Глядят — никого нету. Вот что бывает.