— Три подводы! Да чтоб буфетчик послал в Покров весь буфет, что у него есть.
У ног Василия Сергеевича — гончие собаки обнюхали мою собаку Феба. Мы зашли в дом.
— Здравствуйте, простите, заехали к вам, — сказал охотник Грибов, вставая из-за стола. — Конечно, по охоте всякое бывает.
Гоняли гончие зайца. И труба далеко, по осенним лесам, разносила призывной звук. Под обрывом, у речки, охотники смотрели на страшный дом. Грибов рассказывал нам с русалкой происшествие.
В Покрове, в доме Баторина, тем временем Василь Сергеевич, опоясанный полотенцем, со строгим таким лицом говорил дьякону:
— Грибов все жертвует, на всю свадьбу.
На столе, покрытом белой скатертью, стояли иконы и чаша с водой. В задней комнате высокая, сероглазая, белолицая сидела невеста с подругами. Серые красивые глаза с испугом посмотрели на всех нас, когда мы, охотники, с Грибовым ввалились в дом. Грибов сказал отцу невесты:
— Поверьте, папаша. Вот как я счастлив, что жив остался и в своем уме. От русалки-то, от той…
И он добродушно и весело подмигнул невесте.
— Дело так перевернулось: я жив и фабрика при мне. А то — утопленником был бы. За счастье жизни решил человека осчастливить: Федор — парень-душа, а приданое за ним — мое.