Вернулись все в снегу.
— Чего там, никого не видать, и следа нет. Где ж, там все забито, кому быть. Это ведь попугивает. Бывает эдак-то…
Василий Сергеевич, взяв пустую бутылку за горлышко, с опаской подпрыгнул к стене и, стукнув в стену бутылкой, отскочил, сказав: «Раз». Потом подпрыгнул, опять к стене, стукнул, сказал: «Два». Затем, стукнув опять и отскочив, сказал: «Три» и встал среди комнаты. Оборотясь к стене, сказал: «Талала, Талала, ты добрый или злой? Если злой, отвечай». В стену застучало: «Та-та-та-та».
— Злой, — сказал Василий Сергеевич и спьяну закричал: — Давайте керосину, поливай скорей, жечь надо! Жги дом, черт с ним. Что вы, не видите, что ль, где живете? Едем! — и он начал одеваться, весь красный, потный и взволнованный.
— Чего вы, Василий Сергеевич, — уговаривали его охотники, — куда в темь таку ехать.
— Запрягай! — приказывал, не слушая, Кузнецов. — Это что ж такое!
Он, покачиваясь, кинулся на крыльцо, но тут же вернулся и сказал:
— Благодарю вас. Посмотрите-ка, хороша лошадка.
Действительно, странно запрягли лошадь, мордой к сиденью саней, а на зад надели дугу и подвязали оглобли. В темной ночи она стояла у сарая.
— Ведь ее запрягаешь так, — говорил Дворченков, — а она вон как. Темно, потому, под праздник завсегда эдак-то. Да и то сказать, мало выпили, вот над нами он и балует… Это что — пустяковина… Да и не свой ли это попугиват…