-- И вот -- минулось... И я как-то не заметил, как все это прошло. Всегда думал: вот перестану петь -- начну жить и с тобой поеду на озеро ловить рыбу. В Эстонии хотел купить озеро. И куплю. Еще года два попою, и шабаш! Это вот грипп мне помешал. У меня после него какой-то камень лег на грудь. Что-то тут несвободно...
-- Это, наверное, нервное у тебя.
Шаляпин пристально посмотрел на меня:
-- Ты как находишь, я изменился?
-- Нисколько,-- солгал я. -- Как был, так и есть.
-- Разве? А я похудел. Это хорошо для сцены. Помнишь, вы дразнили меня с Серовым, что у меня живот растет? Я приходил в отчаяние. А теперь, смотри -- никакого живота.
И он встал передо мной, вытянувшись. Его могучий костяк был как бы обтянут кожей. Это был больной человек.
-- Мне бы хотелось выпить рюмку водки и закусить селедкой. Просто -- селедкой с луком. Не дают. Кури, что ты не куришь? Мне нельзя. Задыхаюсь. Ты знаешь ли, я жалею, что нет твоего доктора, как его,-- Лазарева. Вот был здоровенный человек. Помнишь, как он крикнул на меня: "Молчать, я магистр наук, если я вам говорю, что не болит у вас горло, то, значит, не болит". И ведь верно. "Я по звуку слышу". Все-таки были у нас хорошие доктора. Но ведь был чудак. Помнишь, любил тебя. На тебя не кричал... Савву Иваныча я вспоминаю. Не будь Саввы, пожалуй, я бы не сделал того, что я сделал. Он ведь понимал. Самую тютельку понимал. Ты знаешь ли, я любил только одного артиста -- Мазини. Меня поражало -- какое чувство в нем, голос! Небесный голос. И сам он был, брат, парень хороший. Восьмидесяти лет женился. И какая женщина! Молодая, красавица. Я ее видал. Любила его. А ты знаешь, в жизни он, кажется, был бабник.
-- А ты, Федя, никогда бабником не был?
В его глазах вдруг показалось веселье -- прежний Федя взглянул на меня. Он рассмеялся. И так же внезапно лицо его омрачилось. Он глубоко о чем-то задумался, как бы отряхивая рукой несуществующие крошки со скатерти.