-- Это все ерунда. Дружба. Обман. Все только и думают, как бы тебя обойти. Вот я делаю полные сборы, а спектакли без моего участия проходят чуть не при пустом зале. А что я получаю? Это же несправедливо. А говорят, Мамонтов меня любит! Если любишь, плати. Вот вы Горького не знаете, а он правду говорит: "Тебя эксплоатируют". Вообще в России не любят платить... Я сказал третьего дня Мамонтову, что хочу получать не помесячно, а по спектаклям, как гастролер. Он и скис. Молчит, и я молчу.
-- Да, но ведь Мамонтов зато для вас поставил все оперы, в которых вы создали себя и свою славу, он имеет тоже право на признательность.
-- А каменщикам, плотникам, архитекторам, которые строили театр, я тоже должен быть признателен? И может быть, даже им платить? В чем дело? "Псковитянка"! Я же Грозный, я делаю сборы. Трезвинский не сделает. Это вы господские разговоры ведете.
-- Да, я веду господские разговоры, а вот вы-то не совсем...
-- Что вы мне говорите "господские"!-- закричал, побледнев, Шаляпин.-- Что за господа! Пороли народ и этим жили. А вы знаете, что я по паспорту крестьянин и меня могут выпороть на конюшне?
-- Это неправда,-- сказал Врубель. -- После реформ Александра II никого, к сожалению, не порют.
-- Как "к сожалению"?-- крикнул Шаляпин. -- Что это он говорит, какого барина разделывает из себя!
-- Довольно,-- сказал Врубель.
Что-то неприятное и тяжелое прошло в душе. Шаляпин крикнул:
-- И впрямь, к черту все и эту тему!