— Поговорить с папой, — ответил Уленшпигель.
— О! — воскликнула она, сложив руки. — Говорить с папой? Я здешняя и то не могла добиться этой милости.
— А я добьюсь, — отвечал Уленшпигель.
— Но разве ты знаешь, где он пребывает, какой он, какие у него привычки и требования?
— Мне по дороге рассказывали, что зовут его Юлий Третий[74], что живёт он весело и распутно, что он умелый и бойкий собеседник. Мне рассказывали, что он питает необычайную склонность к бродяжке, который где-то подошёл к нему с обезьянкой и, грязный, обтрёпанный, неотёсанный, попросил милостыню. Взойдя на папский престол, Юлий сделал его кардиналом, ведающим денежными сборами, и теперь не может жить без него.
— Пей и не говори так громко.
— Слышал я ещё, что однажды вечером, когда ему не подали холодного павлина, которого он приказал оставить для себя, он бранился, как солдат: «А dispetto di Dio, potta si Dio». И говорил при этом: «Я, наместник божий, могу ругаться из-за павлина — рассердился же мой повелитель на Адама из-за яблока!» Видишь, красавица, я знаю папу и знаю, каков он.
— Ах, только с другими не говори об этом. Всё-таки ты его не увидишь.
— Я с ним буду говорить.
— Сто флоринов, если добьёшься,