И он спрыгнул с осла. Но Уленшпигель удержал его, говоря:
— Эта девочка вовсе не твоя жена; мы подле цыганского табора, берегись! Видишь там дым за деревьями? Слышишь собачий лай? Смотри, уж бежит на нас стая, смотрит и, чего доброго, набросится. Спрячемся лучше в кустах.
— Не стану прятаться, — ответил Ламме, — это моя жена, такая же фламандка, как и мы с тобой.
— Ты слепой дурак, — сказал Уленшпигель.
— Слепой? Нет! Я отлично вижу, как она там полуголая пляшет, смеётся и дразнит большую собаку. Она притворяется, будто не видит нас, но, уверяю тебя, она нас видит. Тиль, Тиль, смотри же! Собака бросилась на неё и повалила её на землю, чтобы вырвать красный платок. Она упала, кричит жалобно.
И Ламме стремительно бросился к ней с криком:
— Милая моя, дорогая жена моя! Где ты ушиблась, красавица моя? Что ты так хохочешь! Твои глаза выпучены от страха.
Он целовал её, ласкал и говорил:
— Но где же твоя родинка, что была под левой грудью? Я её не вижу, где она? Ой, ой, ты не жена моя! Господи создатель!
А она хохотала неудержимо.