Как-то во время очередного испытательного полета на «муромце» я надел на себя парашютный ранец и обратился к полковнику, председателю приемочной комиссии, который сидел у окна и смотрел вниз на аэродром с высоты тысячи метров.
— Господин полковник, — крикнул я ему в самое ухо, — а что, если я сам попробую спрыгнуть?
Он быстро обернулся ко мне, и я увидел его искаженную ужасом физиономию. Я еле удержался, чтобы не рассмеяться.
— Что вы! Что вы!.. И как вы не хотите понять, что парашют назначается для спасания жизни при катастрофах? А так, здорово живешь, испытывать свою судьбу и господа бога… Да что вы! Не могу я разрешить. И снимите, пожалуйста, парашют.
— Но позвольте, полковник, при чем тут…
— И не спорьте, не спорьте! А если вы все-таки будете настаивать, то при полетах мы будем вынуждены обходиться без вас. Как хотите!
Что было делать? Просить я, конечно, перестал, но примириться все-таки с этим не мог и решил спрыгнуть со своим парашютом во время сдачи уже испытанных парашютов на склад при воздухоплавательной школе. Скоро мне удалось это сделать.
Около воздухоплавательной школы был ангар для дирижаблей с раздвижными воротами, а над ними было сооружение вроде балкончика на высоте тридцати-тридцати пяти метров.
Вот на этот балкончик я и взобрался однажды с парашютом. Я сложил парашют «тючком» и, размахнувшись, бросил его вверх впереди себя, а сам соскочил.
Теперь, когда я вспоминаю этот необдуманный поступок, мне становится не по себе: ведь на такой небольшой высоте парашют мог не раскрыться и я бы разбился.