Онъ только-что выѣхалъ со станціи. Еще одна, еще одинъ пролетъ, и онъ будетъ у пристани — конецъ его долголѣтнимъ стремленіямъ. Тріумфъ его обезпеченъ, и счастливая звѣзда его засіяетъ ярче, чѣмъ когда-либо, и уже не померкнетъ никогда…
Онъ проѣхалъ уже отъ станціи нѣсколько верстъ, какъ вдругъ стрѣлка манометра, до сихъ поръ постоянно вращавшаяся на должной высотѣ, чуть-чуть опустилась внизъ. Ефремовъ вперилъ тревожный взглядъ на циферблатъ манометра — стрѣлка упала чуть — чуть еще. Онъ отворилъ топку, заглянулъ туда — и поблѣднѣлъ: пламя было не ослѣпительно бѣлое, а красное. Ефремовъ все понялъ — и ужасъ изобразился на его лицѣ.
Приготовляясь къ поѣзду, во время общей суматохи, онъ забылъ распорядиться, чтобы вычистили топку, а его помощникъ и кочегаръ не подумали объ этомъ, или, можетъ быть, понадѣялись на русское «авось». Теперь же «шлакъ»[15] залилъ колосники, и паръ убавлялся, убавлялась и вода.
Ефремовъ гнѣвно захлопнулъ топку и закричалъ на своего помощника:
— Воронинъ, вы что же топку-то не вычистили?!
— А у меня, что-жъ, четыре руки, что-ли? — хладнокровно возразилъ Воронинъ.
— Вы должны были сдѣлать это прежде всего!
— Если бъ я чистилъ топку, такъ другого бы не сдѣлалъ.
— Да вы бы ничего не дѣлали, а только бы мнѣ топку вычистили! — кипятился Ефремовъ.
— Вы бы такъ раньше и говорили, — продолжалъ огрызаться Воронинъ.