Чугунок пел. Дадай Еремка целыми днями дежурил около Гавриковских лесных и дровяных складов, собирал потерянные возчиками дрова, часто у зазевавшихся прямо из воза выдергивал поленья. В чайной–столовой «Нарпит» у знакомого дворника колол Дадай поленья и продавал мелкие полешки на Каланчовской площади.
Дедушка Агап, которого прозвали дедушкой за длинные волосы, за кривые ноги и за горб на спине, заработка определенного не имел. Когда была поденная работа, от нее не отказывался, в дни голода воровством не брезговал. Нахален в воровстве не был, на хлеб только брал.
— Дурак ты, Агапка. тянуть умеешь тонко, первый номер, а как следует, по–крупной, не стянешь… Не прогрыз твое брюхо сухой–то хлеб? — говорили вокзальные ребята.
— Не прогрыз, — ухмылялся Агап.
— Чего ухмыляешься?
— Сам знаю, вы не знаете. Я на одном хлебе, а вы и колбасу, и табак, и самогон имеете, а кто лучше живет? Ну–ка, угадай!
Молчали ребята, никогда не видали они Агапку злым или перепуганным. Всегда веселый, никого не боится, не прячется.
— Кто лучше Агапки живет? — никого не находилось. — Вот Чугунок лучше моего: песни поет, веселье, а не жизнь у парня…
Знали ребята, и Чугунок сам знал, что Агап это для утешения ему говорит, голод от Чугунка отогнать хочет.
Каждый из троих по–своему себе хлеб добывал, а в свободное время и на ночевки вместе собирались. Чугунок песни хорошие и душевные пел, Еремка Дадай сказки рассказывал, а Агап больше молчал, а только молчал весело: в глазах у него смех, в широком лице нет страха.