— Меня офицер ихний хотел на обе лопатки положить, — сердито сказал Савкин, — а он в гамбургском цирке борцом был, медали имел. А как я его французским ключам по котелку съездил, так он все нельсоны забыл.
Госяков скорбно вздохнул и, набив карманы ракетами, пошел вслед за Савкиным, проваливаясь по пояс в снег.
Лес, слипшийся во тьме в черный, непроглядный массив, скоро стал прозрачным и светящимся. Пронзительный свет, возникая в нем, горел странным колдовским синим, красным и белым цветом.
Это было бы необыкновенно красиво в очарованной тишине ночи, если бы не сухой зловещий стук автомата и не ответный хлесткий винтовочный выстрел.
И опять тишина, опять мрак. И снова цветущее дивное сияние, и стук автомата, и хлесткий винтовочный выстрел.
Потом наступило полное безмолвие.
Выползшая на небо луна тлела холодно, как гнилушка, и снег вспыхивал кроткими огоньками.
На дорогу вышел Госяков, обвешанный тремя немецкими автоматами. Он был возбужден и кричал взволнованно, все время оборачиваясь к Савкину:
— Я же последнему прямо в морду залепил! Аж жареным завоняло! Вот подсветил, так подсветил.
А Савкин, как ни странно, уныло плелся за ним вслед и морщился так, словно слова Госякова раздражали его. И когда Госяков предложил забрать трупы, чтобы ребятам показать, Савкин зло сказал: