Из Туркмении Чибирев поехал в Москву, куда пригласили его в Строительный институт в качестве инструктора.
Челюстев провожал меня. Снова мы ехали горной трассой, повисшей балконом.
С одной стороны машины мелькали тесно спрессованные плиты каменной стены, с другой — висело свободно падающее небо.
В памятном месте я попросил остановить машину.
Внизу, словно под стеклянным колпаком, лежал завод. Отсюда он казался таким же крошечным, как и в прошлый раз. Сухая, вытянутая труба по-прежнему походила на мундштук. Но я не стал теперь для сравнения подносить к глазам мизинец. Я оглянулся на эти горы, старые, высохшие. Очевидно, есть тоже точка, с которой их можно видеть, как каменные сухие морщины. Точка, доступная стратонавтам.
Я смотрел на эти горы, стираемые временем, ветром и солнцем в порошок, и думал о том, что есть все-таки на земле нечто более прочное и возвышенное, чем эти старые, обветшалые каменные хребты.
— Послушайте, юноша, — кричал мне Челюстев, высунувшись из машины, — домечтаете после! На станции отгружают шамотный кирпич, и мне кажется, я уже слышу, как его колотят. У меня тоже есть воображение.
Мы долго еще ехали этой дорогой, прорубленной в камне.
Челюстев зажигал спички, поглядывал на часы; он действительно очень торопился.
— Да, кстати, — громко спросил вдруг Челюстев, — отчего вы не побывали у того старика-сказителя?