— Заиндевел, мочи нет.
И опять рыдающая гармонь выплакивала нехитрые звуки марша «Старые друзья».
К нам пришел полковник Вербицкий, сизый старикашка с лягушачьей, без подбородка, челюстью, надменный и важный. Потер ногу об ногу, снял галоши, поднялся на сцену и сказал голосом, в котором дребезжали негодование и обида:
— Прошу слушать, иначе к чертям, за такой же паек преподаю баллистику и тактику, только из любви к искусству— здесь. Лишние, марш со сцены!
Он кричал на нас, топал ногами.
— Вы, судари, понять должны, — он наливался трупной синевой, — искусство — это самое сущное человеческого бытия, а вы, вы… — и плевался.
Мы слушали его почтительно и жадно.
Иногда он декламировал сам, и в дряхлом голосе его звучала незнакомая нежность.
С нами он был брезглив и груб, с девушками торжественно вежлив.
Когда он говорил с Таней, он брал ее руку и гладил своей. Таня стыдилась и краснела.