Грызлов заперся в хате и никого не хотел видеть.
Но к нему проник гончар Кудинов.
Кудинов верил в глину. Он говорил, что из нее можно сделать все, что человеку необходимо в его жизни. Он пробовал делать из глины мебель и даже стаканы для снарядов. Бесконечно испытывая их, он завалил твердыми, словно чугунными, черепками весь двор. Черепков хватило после замостить улицу от сельсовета до его хаты. И, проходя по этой мостовой, сияющей всеми цветами радуги, Кудинов испытывал одновременно сладкую грусть и бодрость воодушевления. Ибо дерзкое упорство украшает человека.
Кудинов, бегая мелкими шажками по хате, беспрерывно закуривая и выплевывая окурки, предложил Грызлову сделать ванну с барельефами из жизни колхоза. Ванна — это символ культуры, даже заграницей мужики в ваннах не моются.
— Но ведь у нас тоже не моются.
— Обучим! — накидывался на него Кудинов. — А потом, пойми, простору сколько для изображения! Посуда в человеческий рост, всю биографию колхоза показать на ней можно.
— С обжигом трудно.
— Здрасте, — удивился Кудинов, — а почему я к тебе обратился! Ты первый гончар, ты и должен придумать.
Грызлов, увлеченный нетерпеливой страстью Кудинова, принялся за новую работу.
Елена Ильинишна заходила в мастерскую Грызлова, но Грызлов держался официально, и Елена Ильинишна, потупившись, уходила. И Грызлов, слыша, как она на улице кричала на лошадь, вздрагивал, словно это кричали на него.