Грызлов останавливал глиняный круг; осмотрев изделие, взмахнув кулаком, он расплющивал свою работу, потом начинал снова, сначала. Скрипел станок и сопела глина под нервными руками Грызлова. И опять взмах кулаком, и опять изуродованная сырая лепешка. Грызлов, уронив голову на руки, лег лицом в мокрую, пахнущую сыростью глину и сидел так, в позе отчаяния.
Дверь в мастерскую открылась. В лунном свете, холодном, ярком, стояла Елена Ильинишна. Она была в ситцевом платье, в туфлях на высоких каблуках. И ее шею обнимал кружевной воротничок, легкий и прозрачный, — казалось, что он сделан из инея.
Елена Ильинишна нерешительно остановилась.
Грызлов поднял голову, обомлел и внезапно ехидно спросил:
— Проверять пришла?
Елена Ильинишна прошептала:
— Я в город не поехала, сюда зашла.
Грызлов, указывая на возвышение, где лежала глина, язвительно и горько сказал:
— Трибуна вот. Привычны с трибуны высказываться. В чем дело?
Елена Ильинишна покорно села на ящик с глиной, глядя широко раскрытыми глазами, с лицом, голубым от лунного света. Она заговорила, словно не для Грызлова, а для себя.