Машка опоросилась ночью в холодном хлеву. Принесла восемь штук породистых поросят, но пятерых утопила и придавила в жидкой грязи хлева. Живыми утром нашли только трех. Двухмесячным поросенком одного продали на Гыдоямскую факторию за 50 рублей, и я нахожу, что продешевили. К декабрю-январю это будут шестипудовые молодые боровки — то, что надо для наилучшего бекона. А через год они без откармливания дадут 12 пудов товарного веса, как их недавно заколотый отец.
Все это я рассказываю по той причине, что это очень характерно для быта нашей фактории.
Присматриваясь к новому штату, приехавшему нам на смену, я вывожу заключение, что в предстоящую зиму собакам на фактории будет житься хуже прошлогоднего. Им уже не дадут жить в хате, не позволят мочиться на углы переборок, не будет закармливать до той степени, когда пища выпирает из желудка и они вынуждены блевать здесь же между кроватями.
Все это, вместе с нашим от’ездом, будет выброшено из быта.
И собак, я уверен, останется не девятнадцать, а ровно столько, сколько необходимо для работы. Этот вопрос уже теперь обсуждается нашими преемниками с точки зрения не простой забавы, а хозяйственной целесообразности.
Мне жаль „Петрушку“ — хороший и ласковый пес, но испорченный непомерной любовью — его ждет стрихнинная пилюля. Жаль Серого. Его тоже решили уничтожить. Он стар, и опытный полярный глаз нового заведующего нашел, что он для извоза мало пригоден.
Зато молодые — Ямал, Торос и Морж будут прекрасными водовозами!
Мне жаль собак, и я рад за свиней: уж этим-то будет лучше прошлогоднего. Хозяйская практичность создаст им такие условия, что машка в следующий раз не задавит и не утопит в грязи ни одного поросенка.
А в быт, как я уже и сейчас вижу, вольются для нас неведомые человеческие взаимоотношения. Раз благополучие ездовой собаки не ставится выше благополучия человека, то так и должно быть: люди живут по-людски.