Андрей, тщательно выколотив скребницу о колеса дрог, подошел к отцу:
— Скажите, когда ваш дед со Ставропольщины на Кубань пришел, добре ему жилось?
Григорий Петрович неопределенно крякнул.
— Ну, что ж, кажите!
— Где ж добре, сынок? В сырой землянке, как кроты, жили. — И, посмотрев сурово на сына, выдавил из себя налитые давней обидой слова: — Всю жизнь твой прадед у чужих людей горбину гнул — все счастливой жизни искал. В казачество подался, да и там ее, эту жизнь, не нашел. Так батраком в чужом дворе и умер. — Григорий Петрович замолчал.
— А ваш батька добре жил?
— Да и ему, бедолаге, горя хлебнуть пришлось… Не своей смертью помер…
— Так, может, вам, батько, добре жить? Может, у вас амбары от хлеба ломятся? Может, во дворе от скотины тесно? Может, в хате полы деревянные, крашеные и крыша под железом? Чего же молчите? Добре вам жить?.. Так зачем же я с пятнадцати лет у Богомолова мешки тягал? Я, казак, батраком сделался таким же, как и мой прадед–мужик.
— Такая уж наша доля, сынок, — вздохнул Семенной. — Вот ты вахмистром вернулся, егорьевским кавалером. Может быть… бог даст, в офицеры выйдешь. Не будешь жить, как твой батька…
Андрей хотел что–то возразить отцу, но в это время раздался из–за забора чей–то веселый голос: