— Где? — Андрей мельком посмотрел на руку. Левый рукав его черкески был в одном месте разорван и потемнел от запекшейся крови.
— Ну, это так, царапина… — Он смущенно улыбнулся.
Расседлав жеребца и положив ему в кормушку душистого сена, Андрей подошел к Марине.
— Ну, не тревожься, Маринка! Пойдем в хату, ты мне эту царапинку перевяжешь. — И, шутливо взяв ее за руку, со смехом потащил к дому.
В ловких пальцах Марины быстро мелькал белый широкий бинт. Шальная пуля, разорвав выше локтя сукно, сорвала клочок кожи.
Пока Марина, кривя от жалости губы, быстро перевязывала рану, Андрей думал, как лучше подготовить ее к своему отъезду. Он понимал, что его отряду не сдержать напора белогвардейских полчищ и не сегодня, так завтра придется отступать. Зная, какие зверства чинят белые над женами красногвардейцев, Андрей сперва хотел взять Марину с собой. Но мысль о том, что им самим придется с боем пробиваться среди бродящих всюду банд, заставила его отказаться от этого намерения.
Оставалось одно — свезти Марину в какой–нибудь отдаленный хутор, где ее не знают. Но от такого решения не стало легче на сердце. Слишком известным он стал в последнее время со своей сотней, чтобы не бояться лютой мести кулаков и офицерских банд по отношению к своей семье.
Смотря на встревоженное лицо Марины, Андрей не находил сил сказать ей о предстоящем отступлении и решил отложить разговор до утра.
Остаток дня он провел дома, помогая Марине полоть огород.
Вечером неожиданно пришел Григорий Петрович. По встревоженному лицу отца, по его нахмуренным седым бровям Андрей понял, что отец откуда–то узнал об отступлении отряда.