Кравченко, все еще прижимая к груди скрипку, сказал:
— До войны, Нина, я учился в университете… и мечтал о музыке. Мой отец учил меня играть на скрипке. Он говорил, что я буду замечательным скрипачом… Но пришла война… и сделала из меня солдата. Потом наступила революция…
Он помолчал. Опустил руку со скрипкой:
— Газеты кричали о большевистском варварстве, призывали спасать Россию и культуру… Я был в действующей армии. Я искренне тогда верил и в Учредительное собрание, и во многое другое… Мне тогда казалось, что мы сражаемся за народ, за его свободу…
Владимир нервно подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался топот скачущей лошади, и ему показалось, что вместе с ним словно издалека долетел чей–то незнакомый, непохожий на Нинин голос:
— А теперь вы верите в это, Владимир Сергеевич?
Владимир быстро обернулся. Прямо на него строго и выжидающе смотрели глаза девушки.
— Верю ли я теперь? Нет, Нина, былой веры у меня нет.
Подойдя к комоду, Кравченко бережно положил на него скрипку.
— Эта скрипка моего отца, Нина. Вместе с любовью к музыке он воспитал во мне большое чувство, чувство любви к народу. Если б он был жив, он…