Я опять взглянул на компас. И снова живая стрелка словно соединила меня с дядей Борей. Не с нынешним, а с тем – с давним мальчишкой. Теперь я врал уже вдохновенно:
– Он сказал, что, когда был маленький, у него тоже была похожая матроска. Я, говорит, буду на тебя смотреть и детство вспоминать.
– Вечно у него фантазии, – с непонятной досадой сказала мама. – Не было у него такой матроски.
– Ты, наверно, не помнишь…
– Я все отлично помню, – возразила мама, но уже помягче. – Матроска у него была, но не такая, а черная, суконная. Он ее терпеть не мог. Говорил, что кусается.
– Ну, не знаю… – вздохнул я, словно хотел сказать: “Вы уж сами разбирайтесь в своих детских годах”.
В этот миг за стенкой что-то грохнуло и взвыл мой братец. Мама метнулась за дверь. А я метнулся из постели, заторопился, натягивая на голое тело штаны и рубашку, ощутил радостную шелковистую прохладу и взмыл к потолку. Перевернулся через голову рядом с пыльным абажуром, шлепнулся на пол и выскочил в другую комнату. Леська ревел уже негромко, а мама прижимала к его лбу медный тети Тасин подсвечник.
– Стукнулся маленький, – сказал я подхалимским голосом. – Ничего, все пройдет у Лесеньки. – Мне надо было с утра завоевать доброе мамино отношение, чтобы не засадила нянчиться с Леськой или не погнала на рынок за картошкой.
Мама покосилась на меня и велела умываться и завтракать.
За столом я послушно глотал ненавистную кашу из овсяных хлопьев “Геркулес” и не брызгал, когда дул на блюдечко с чаем. Но мама все равно сказала: