– Крепка, однако, – перешептывались все-таки в далеких уголках часовни.
– Н-да… Плачет только.
– Слезами, значит, вся скорбь выходит. Оно лучше. Что же поделать? Обмороками не воскресишь. Смерть подходит, ждать никого не будет. А все-таки жалко молодую. В такой час преставился!
– Да… Жить бы да радоваться, а тут вот.
Перед началом панихиды, когда священник готовился произнести обычные вступительные слова, в часовне вдруг раздался крик.
„Что? Как?“ – только и разобрали слышавшие.
Все с удивлением обернулись в ту сторону, откуда раздались эти слова.
Юрьевский сдержал свое слово и приехал на панихиду. Он пробрался в самый отдаленный угол часовни и стоял там, опустив голову, ни на кого не глядя, да, пожалуй, и не видя ничего из того, что происходило кругом.
Около него вдруг очутился Мефодий Кириллович Кобылкин, пробившийся через толпу и сумевший занять местечко бок о бок с мрачным богачом. Сперва он только осматривался, потом вдруг обратился к Ивану Афанасьевичу со словами:
– Вот она, эта самая нирвана, о которой вы вчера говорить изволили.